«Роковой берег» -- Предисловие

 Фернанд Францискович Белинд

 

Книга Роберта Хьюза «Роковой берег»

 

Предисловие

 

Замысел этой книги возник у меня в 1974 году, когда я работал над серией телевизионных документальных фильмов об австралийском искусстве. Съёмки проводились и в Порт-Артуре, бывшем поселении каторжников на острове Тасмания, основанном в 1830 году как место «вторичного наказания» для особо опасных ссыльных, совершивших новые преступления уже в колонии. Среди руин огромного главного тюремного здания Порт-Артура, построенного в 1845 году как мукомольная мельница и зернохранилище, а затем переоборудованного в тюрьму, и его хозяйственных построек я понял, что, как и почти все прочие австралийцы, почти ничего не знаю о каторжном прошлом собственной страны.

Я вырос со смутным, поверхностным представлением о колониальной Австралии. История каторжников игнорировалась в школах и почти не преподавалась в университетах — более того, сама мысль о том, что у каторжников может быть история, достойная рассказа, была чужда австралийцам 1950-х и 1960-х годов. Даже в середине 1970-х в печати имелась лишь одна общая история Системы. Так нестрого называли в колониальной Австралии транспортацию, ассигнование и вторичное наказание. Транспортация представляла собой практику принудительной перевозки осуждённых из Великобритании в австралийские колонии для отбывания наказания. Ассигнование было практикой, при которой каторжника отдавали в услужение частному землевладельцу для работы на ферме или в хозяйстве. Вторичное наказание являлось дополнительным наказанием для каторжников, совершивших новые преступления уже в колонии (пьянство, неповиновение, побег и т.п.). Их отправляли в особо изолированные места вторичного наказания.

Некая негласная предвзятость, глубоко укоренённая в австралийской жизни, словно требовала, чтобы «настоящая» австралийская история начиналась с австралийской респектабельности — с потока золота и денег за шерсть, с открытия континента, с создания австралийского среднего класса. За яркой картиной «Счастливой Австралии», как назвали её плодородные земли в 1836 году, — таились каторжники, около 160 000 человек, гремящие кандалами в полумраке забвения. Но о чувствах и переживаниях этих мужчин и женщин было написано мало. Они были статистикой, безликим ничем и, в конце концов, неудобством.

Это «вытеснение» имеет долгую историю. Желание забыть о своём преступном происхождении возникло одновременно с самим этим происхождением. Назвать каторжника каторжником в ранней колониальной Австралии было оскорблением, которое непременно вызывало раздражение у колонистов. Принятым эвфемизмом было «казённый человек». То, что каторжная система завещала последующим австралийским поколениям, — это не та стойкая, скептическая независимость, которой мы, с постепенно ослабевающими основаниями, гордимся, а навязчивая озабоченность социальной и политической респектабельностью. Представление о «каторжном пятне» — моральном клейме, въевшемся в саму ткань нашего общества, — господствовало во всех спорах об австралийской самобытности уже к 1840-м годам и было главным риторическим оружием в движении за отмену транспортации. Его лидеры требовали отмены не во имя независимой Австралии, а как британцы, чувствовавшие, что их порядочность оскорблена самим существованием «каторжного сословия». Они были переселившимися британцами, но всё ещё британцами, более монархистами, чем сама монархия. Первые признаки австралийской социальной идентичности появились уже в 1820-х годах среди «валютных парней и девушек» — так презрительно называли коренных белых австралийцев, большинство из которых были детьми бывших каторжников. Они противопоставлялись британским иммигрантам — «стерлинговым». Название возникло по аналогии с местной «валютой», которая считалась менее ценной, чем британский фунт стерлингов. Однако во имя отмены транспортации эту картину пришлось жестоко отредактировать в 1840-х годах. И на протяжении десятилетий официальные голоса Австралии продолжали заявлять о своих притязаниях на респектабельность через свою британскость. Если бы транспортация была отменена от имени самих потомков каторжников, этого, возможно, не случилось бы. Но борьба велась от имени свободных иммигрантов и их «породы». Именно эта сторона Австралии с наибольшим рвением размахивала мифом об «испорченной крови» и «каторжном зле». После отмены можно было (молча) упрекать своих предков за то, что они были каторжниками. Нельзя было гордиться ими или упрекать Англию за то, как она с ними обходилась. Лекарством от этой мучительной колониальной «двойной ловушки» было забвение — общенациональный сговор молчания. И всё же «пятно» никуда не исчезало: конец XIX века был временем расцвета биологического детерминизма, теорий о чистоте расы и «породы», и немногие уважаемые коренные австралийцы обладали достаточной уверенностью, чтобы не робеть, когда «настоящие англичане» заговаривали об их каторжном наследии.

Таким образом, местные империалисты, полагавшие, что Австралия может выжить только как вассал Великобритании, утверждали, что «растворителем» для «родимого пятна» (позора каторжного происхождения) служит кровь — и чем больше её потребует Англия для своих войн, тем лучше. В дни пропагандистской шумихи вокруг Англо-бурской войны (1899—1902) и Первой мировой войны изредка раздавались голоса (обычно рабочие и чаще всего ирландские), которые «непатриотично» указывали на то, что, раз нас вывезли из Британии как преступников, то обратно нас отправляют как пушечное мясо, так что когда наступит мир, выжившие смогут вернуться к своему истинному призванию как австралийцы — производить для Англии дешёвую шерсть и пшеницу. Но зацикленность на «пятне» не способствовала тому чувству национального достоинства, которое, как верили наши деды и прадеды, «вело парней в атаку» (поднимало боевой дух солдат). Забвение, казалось, было условием патриотизма, и это пронизывало отношение к написанию и преподаванию австралийской истории, по крайней мере до появления первого тома «Истории Австралии» Мэннинга Кларка в 1962 году. Кларк (1915—1991) — выдающийся австралийский историк, автор шеститомной «Истории Австралии» (1962—1987).

Одна из причин, почему австралийцы после 1918 года с такой глубокой эмоциональностью восприняли «мифическое» событие Галлиполи — наши Фермопилы, — заключалась в том, что в нашей ранней истории, казалось, было так мало того, чем можно было бы гордиться. Галлиполи — полуостров в Турции, где в 1915 году высадились австралийские и новозеландские войска. Кампания закончилась поражением союзников, но в Австралии стала считаться «рождением нации». Героическая, но проигранная битва 1915 года стала символом национального самосознания. Австралия воевала на стороне Британии, в том числе в Галлиполийской кампании. Фермопилы — ущелье в Греции, где в 480 году до н. э. 300 спартанцев под командованием царя Леонида героически сражались против огромной персидской армии. Австралийцы сравнивали Галлиполи с Фермопилами как символ героической жертвы.

«История» означала великих людей, волнующие деяния, полезные открытия и достойные жертвы, а нашей истории всего этого недоставало. Это делало нас ещё более неуверенными в нашей ценности как австралийцев, живущих в Австралии, — в этом корень «культурной ущемлённости» (комплекса неполноценности перед бывшей метрополией), которая продолжала нас мучить ещё долго после Второй мировой войны. Мысль о том, должна ли Англия стыдиться создания каторжной системы, — вопрос отдельный, но мнение, что австралийцы уж точно имеют основания гордиться тем, что выжили в ней и создали свои собственные ценности вопреки ей, — звучало редко.

Австралийские историки вплоть до 1960-х годов поддавались этому давлению, отсюда молчание учебников о «каторжном сословии». Это было похоже на то, как если бы некая «коллективная деликатность» американских историков вдруг убедила их преуменьшать значение их гражданской войны, чтобы не бередить старые раны.

Лишённый голоса в истории, каторжный опыт стал уделом журналистов и романистов. Широкая публика никогда не теряла любопытства к этим «тёмным» годам, в которых были запутаны корни столь многих из них, и в ответ на её спрос возникло яркое, бульварное течение кровавой мелодрамы, ужасов, жестоких, сенсационных и кровавых зрелищ. Течение, щедрое на ром, содомию и плети, но решительно скудное на более прозаические факты о том, как большинство каторжников на самом деле жили и работали. Рядом с этим стоял и один общенациональный роман — это мощное, витиеватое, неуклюже скомпонованное и страстно прочувствованное главное произведение Маркуса Кларка (1846—1881), австралийского писателя и журналиста, автора самого известного австралийского «каторжного романа».

Вся популярная литература о транспортации сосредотачивалась на ужасах Системы, на внешних каторжных поселениях, куда отправляли рецидивистов, — Порт-Артуре, Маккуори-Харборе (1822—1833, Тасмания), Мортон-Бее (1824—1842, будущий Квинсленд) и, особенно, на острове Норфолк (одно из самых суровых мест ссылки). Она представляла каторжную жизнь как жалкое чистилище, которое лишь изредка прерывалось сущим адом.

Этот «фольклор» о Системе (каторжной системе) поддерживал память о ней живой. Но он был односторонним и, особенно в изображении Порт-Артура, порой сенсационно преувеличенным. Он не касался общего опыта каторжников. Лишь малая часть мужчин и женщин, сосланных в Австралию, когда-либо находилась в этих «вторичных» поселениях (местах вторичного наказания для рецидивистов), которые, как правило, были предназначены для осуждённых, совершивших новые преступления уже в колонии. Большинство отбывали несколько лет своего приговора в ассигновании (прикреплении) к свободному поселенцу или на правительственных работах, никогда не носили кандалов, получали разрешения на условное освобождение и со временем вливались в колониальное общество как свободные граждане. Большинство из них (если судить по сохранившимся письмам) хотели остаться в Австралии и отвергали мысль о возвращении в Англию.

Ибо ассигнование работало. Несмотря на все его несовершенства и несправедливости, злоупотребления плохих хозяев и общую суровость «антиподной» (австралийской) жизни, оно давало новый шанс многим тысячам людей, которые были бы сломлены духом или утвердились бы в преступности при долгом отбывании наказания в английской тюрьме. И, несмотря на множество фанатиков во времена наших дедов, которые поносили австралийцев как детей преступников, поразительно мало австралийцев указывали на очевидный обратный факт: какие бы выводы ни напрашивались из нашего странного национального происхождения, постколониальная история Австралии полностью опровергает теорию наследственной преступности. Перед нами сообщество людей, десятилетиями отбиравшихся исключительно по признаку «преступных наклонностей», — а их потомки образовали одно из самых законопослушных обществ в мире. В то время, когда неоконсервативные социальные идеологи пытаются воскресить старое «пугало» наследственной предрасположенности к преступности, это всё ещё стоит обдумать.

Начиная с 1960-х годов, когда австралийские историки — вдохновлённые, хотя сначала медленно, «Историей Австралии» Мэннинга Кларка и книгой Робсона о каторжных поселенцах (1965 г.) — стали извлекать Систему из «фольклора» на свет исследования, они сосредоточились на большинстве каторжников: на тех, кто находился в ассигновании, а не на острове Норфолк. Именно от них, а не от «дважды проклятых неисправимых рецидивистов» можно было узнать действительное устройство колониального общества, зачастую экзотические способы, которыми каторжники отстаивали свои права и с помощью которых выступали как класс по отношению к свободным. Колониальная Австралия была уникальна своим смешением свободных и подневольных, своим отношением к труду и своими определениями служения. Она была также более «нормальным» местом, чем можно было бы представить по «фольклорной» картине общества, управляемого «плетью и треугольником», состоящего из «стонущих белых рабов под тиранией безжалостных хозяев». Треугольная рама (треугольник) — орудие для порки, применявшееся в каторжных колониях. Осуждённого привязывали к ней спиной или ногами.

Книга, которая лучше всего передаёт это и справедливо стала вехой в новейших исследованиях Системы, — это работа Хёрста о каторжном обществе (1983 г.). Хотя Хёрст и другие «нормализующие» историки не игнорировали низшие глубины Системы, воплощённые в Норфолке, они, возможно, недооценили моральное и человеческое значение этих мест в своём похвальном стремлении избежать сенсационности. Действительно, относительно немногие каторжники были брошены в эти «адовы ямы». И всё же размышления о таких местах, как Норфолк и Маккуори-Харбор, неизбежно заставляют пересмотреть некоторые взгляды на британский колониализм. В этих местах содержалось меньшинство каторжников, но они были абсолютно неотъемлемой частью Системы: они задавали уровень террора, которым (по крайней мере, на это надеялись власти) должно было обеспечиваться хорошее поведение на материке, в Новом Южном Уэльсе, первой и старейшей колонии на восточном побережье Австралии, основанной в 1788 году, её территория первоначально охватывала большую часть восточной Австралии.

Недостающим элементом в большинстве описаний Системы были голоса самих каторжников. Система оставила после себя гору официальных бумаг. Мы много слышим от администраторов, свидетелей в «отборных комитетах» (парламентских следственных комитетах), священников, тюремщиков, хозяев, а от самих каторжников — очень мало. Соответственно, я пытался, насколько это было возможно, увидеть Систему снизу, через свидетельства каторжников — в письмах, показаниях под присягой, прошениях и мемуарах — об их собственном опыте. Значительная часть этого материала до сих пор не опубликована, и ещё многое ждёт своего изучения. Оказывается, одно распространённое предположение совершенно ошибочно: отнюдь не «безмолвная масса», каторжники действительно имели голос, вернее, множество голосов. Эта книга по большей части о том, что они рассказывают нам о своих страданиях и выживании, о своих стремлениях и сопротивлении, о страхе перед изгнанием и о примирении с некогда невообразимой землёй, которую они и их дети будут называть своей.

 

Карты

(см. карты: https://knizhkilib.blogspot.com/2026/08/blog-post.html)